Глава двенадцатая. ТАЙНАЯ ПЕЧАЛЬ АФРИКИ.

Вместе с тремя белыми пассажирами Гай томился на верхней палубе речного пароходика, который шел по реке Убанги.
— Так кто же в конце концов получил сокровища королевы Ранавалоны? — неожиданно рявкнул полковник Спаак, не раскрывая глаз.
— Меня не интересуют чужие деньги и сокровища...— вяло ответил Гайсберг вам Эгмонд, не шевелясь и не поднимая головы с изголовья шезлонга. Но остальные пассажиры при его словах зашевелились, подняли головы и посмотрели на Гая — британский консул мистер Крэги с иронической усмешкой, а французский монах-миссионер отец Доменик— с изумлением и страхом: ему почудилось в ответе что-то бунтарское. Но влажная жара быстро успокоила обоих. А полковник широко открыл один глаз и уставился им на Гайсберта, точно тыкал его столовой вилкой. Потом подумал: «Этот дурак нам подойдет... Надо к нему получше присмотреться»...
И на палубе снова воцарилось томительное молчание.
Отправляясь в Конго, Гай, естественно, ожидал встретить много неожиданностей — ведь недаром эту часть командировки Ла Гардиа назвал поездкой в зеленый ад. Но все получилось не так, как он ожидал. Ад он неожиданно нашел в самом себе.
Чем больше Гай вникал в местную жизнь, тем более терялся, пока не понял, что в условиях колониального порабощения поведение одного белого человека не только не может изменить ни общего положения, ни даже судьбу одного черного. Мало того, то немногое, что он мог сделать, даже простая вежливость к слугам, озлобляла белых господ, которые сейчас же вымещали свое раздражение на безответных африканцах.
Особенно его поразил один случай. Проезжая из деревни в деревню, как раз перед посадкой на пароход, машина остановилась у моста, который чинили женщины под надзором двух солдат. Гай увидел, как солдат бьет по лицу стоящую перед ним на коленях беременную женщину. Кровь ручьем текла по ее груди. Солдат, заметив раздраженное лицо неизвестного ему белого, сунул женщине мотыгу в руки и пинками стал гнать ее в общий ряд работавших.
— Не сметь! Не сметь! — Гай выскочил из машины и подбежал к солдату. Тот испуганно вобрал голову в плечи и, со страхом глядя на высокого белого, стал опять кулаком бить женщину по лицу.
— Нет работать, начальник! Нет работать, начальник!— объяснил он Гаю, приняв его за районного администратора и стараясь показать свое усердие. Было очень душно и жарко, у Гая болела голова. Совершенно неожиданно для себя Гай схватил руку солдата, измазав пальцы кровью женщины, и вдруг, не зная как это случилось, ударил его кулаком в лицо. Ударил — и замер от ужаса и стыда. Так и стояли они друг против друга: возбужденные, не понимающие один другого. Потом Гай вытер носовым платком кровь с пальцев и сел в машину. Гастон и Бонелли посмотрели на него с укором.
Корреспондентский билет сковывал действия Гая, он боялся своих белых спутников и кое-как пытался показаться нейтральным наблюдателем. Теперь, сидя на палубе пароходика, он с содроганием вспоминал свой поступок. Ему казалось, что он вступил в ряды колонизаторов. Этого Гай никак от себя не ожидал. Он как бы раздвоился: один, разумный, хотел бежать из ненавистной Африки, другой, добросердечный, хотел остаться с беззащитными людьми, которых он полюбил, хотя и не мог им помочь. Это внутреннее противоречие и стало для него источником мучения.
Африка отравила его, убила всякое желание хотеть что-либо. Он провел языком по опаленным губам и сразу почувствовал горький вкус.
«Я болен,— печально думал Гай, лежа в шезлонге.— Полгода прошло в непрестанном движении. Теперь могу сказать, что видел Африку. Но радости от этого у меня нет; я возмущаюсь собой, протестую. У меня появилось странное заклинание: «Это меня не касается!» Я повторяю его каждый день, каждый час, каждую минуту пребывания на этой земле. Я не хочу оторваться от нее — и тянусь к ней опять и опять, как отравленный вином с ненавистью тянется к бутылке. Африка поймала меня в западню, из которой я не вижу выхода».
Бессильно откинув голову и закрыв глаза, Гай слушал равномерный плеск воды под колесами дряхлого пароходика и однообразный шорох мелкого дождя по тенту. За бортом струилась коричневая горячая вода, как будто бы утлое суденышко плыло по кофейному потоку. Медленно проходили бесчисленные островки плавучих цветов, гниющие ветви, стволы, корневища, что-то скользкое и мерзкое, вероятно трупы животных. Горячий сладковатый смрад, удушливый и назойливый, исходил из воды. Сквозь жиденькую пелену дождя виднелись низкие берега — черный непроходимый лес и враждебная зубчатая стена, кое-где прикрытая низко стелящимися беловатыми разводами испарений.
Не открывая глаз, Гай медленно протянул руку и взял со стола стакан виски со льдом.
— Взгляните-ка, господа. Вот номера парижской газеты L'lntransigeant за 20 июля —17 августа 1934 года. Я случайно нашел их у одного торговца на последней остановке, - заинтересовался и купил. Здесь напечатана статья Марселя Соважа «Секреты французской Экваториальной Африки». Читайте вот здесь, я держу палец. Ну, видите? В 1911 году население этой обширной колонии, занимающей самую середину Черного континента, составляло 12 миллионов человек, в 1921 году—уже 7,5 миллиона, а в 1931-м—лишь 2,5 миллиона. За двадцать лет французского господства исчезло 80 процентов населения! Еще через пару лет здесь не останется ни одного туземца... Сухой термин «депопуляция» приобрел для меня живой и страшный смысл после всего того, что я видел на пути из Сахары до берегов Конго. Обезлюдение... А ведь статьи писал честный человек и французский патриот. В таких случаях говорят: «Коммунистическая пропаганда», но ведь в данном случае пишет враг коммунистов! Разве культурным европейцам тут нечего делать? В чем же дело?
С кроткой улыбкой монах молча ел жареную рыбу. Воцарилось неловкое молчание. Заскрипел шезлонг под полковником Спааком.
—Святой отец занят. Я отвечу и за француза и за бельгийцев. И у них, и у нас главные виновники депопуляции — попы. Депопуляция — их заслуженный «успех». Да. Это они запрещают многоженство, воюют против кормления грудью до четвертого года жизни ребенка и благословляют трудовую повинность беременных женщин и кормящих матерей!
Полковник осушил стакан и кивнул на отца Доменика.
—Молчите? А? Еще бы! Здесь до рабочего возраста доживает тридцать процентов всех туземцев. Понимаете, ван Эгмонд, чтобы на работу вышел один, нужно, чтобы двое раньше умерли. У них осталось два с половиной миллиона взрослых! Значит, для этого умерло пять миллионов детей. При здешних условиях питания единственный выход — кормить детей грудью до четвертого года жизни, когда организм ребенка окрепнет и приспособится к существованию. А чтобы не пропало молоко, мать перестает быть женой: на четыре года она выходит из строя. При здешнем темпераменте муж имеет много жен. Но проклятые попы из религиозных соображений разрушили негритянскую семью с ее тысячелетним укладом. Многоженство пахнет мусульманством, а мы — христиане, черт нас побери! Кормление грудью взрослых детей — не эстетично и не морально, оно, видите ли, оскорбляет наши тонкие чувства! А принудительные работы? Гуманные попы не возражают против того, чтобы на работы гоняли беременных женщин и кормящих матерей. Вопрос стоит прямо: либо допускать женский труд, либо нет. Мы, военные администраторы, говорим «да» потому, что женщин легче гнать из деревень, они реже бегут и не кончают с собой, но, главное, работают лучше мужчин: мужчины в Африке — охотники и скотоводы, к длительному труду не привыкли, а женщины трудятся в поле и дома с детских лет. Вот вам и разумное объяснение. Мораль осталась в Европе. Здесь Африка. Я империалист и честно говорю об этом. К чертям вредное притворство! Но ведь именно попам и нужно было бы возвысить свой голос против. Так нет, они заботятся о тряпках! Тьфу!
Старый служака в сердцах хрюкнул и выпучил рачьи глаза на монаха, смиренно уничтожившего крупную рыбу и теперь деликатно прихлебывавшего кисленькое винцо.
—О каких тряпках вы говорите, полковник? — спросил Гай.
Но тут отец Доменик вдруг обрел дар речи.
—Позвольте, я отвечу сам, мсье ван Эгмонд. Полковник Спаак все путает. Это слишком тонко для военного.
Монах отставил тарелку и блаженно откинулся на спинку кресла, мимоходом ловко лягнув боя ногой за уроненную вилку.
—Дайте этому скоту еще раз и за меня: он обсыпал мои брюки крошками! —лениво попросил полковник.
Бой в это время нагнулся за вилкой, и монах носком ботинка опять очень ловко ковырнул его сзади.
—Вы неплохой футболист, преподобный отец,— заметил полковник.
Мистер Крэги закурил трубку, полковник и Гай — сигареты, все успокоились, и прерванный разговор начался снова.
— Видите ли, мсье ван Эгмонд, церковь строит свое учение на положении о грехе, раскаянии и прощении. Человеку присуще грешить, церкви — приводить грешника к раскаянию, а богу — отпускать грехи раскаявшимся. Но здесь, в Африке, миссионеры столкнулись с нелепым положением — отсутствие грехов у туземцев. Они жили счастливо до нашего появления здесь. Не удивляйтесь — это так! Смешно и нелепо, не правда ли? Здесь была сонная и мирная счастливая жизнь больших семей под сенью огромного дерева, вы сами видели такие деревья в негритянских деревнях. Что-то похожее на чисто животное прозябание, с нашей точки зрения. Нужно было разгадать первопричину такой социальной косности и вытекающей отсюда нравственной пустоты — жизни без раскаяния и отпущения, смерти без права на вечное блаженство. Виднейшие отцы церкви ломали себе голову над этой проблемой, трудились не жалея сил.
— И что же? — спросил Гай, все еще не совсем понимая миссионера.
— И труд миссионеров принес благословенные плоды,— торжественно ответил отец Доменик с просветлевшим лицом.— Оказывается, извечный застой негритянской нравственной жизни вызывался отсутствием личной собственности. Как гениально! Как просто! Вы поняли теперь, мсье ван Эгмонд?
— Гм... Не вполне, преподобный отче.
— У негров не было христианской морали и нравственная жизнь отсутствовала потому, что мораль основана на добродетели, с одной стороны, и греха — с другой. Раз люди ничего не имеют своего, то отпадает зависть, злоба, преступные намерения и само преступление — кража, разбой, клевета, оскорбления, обиды, месть и так до бесконечности. Отсутствует грех, в основе своей всегда связанный с собственническим инстинктом. А раз отсутствует грех, то нет и добродетели! Нет покаяния, нет прощения, нет царства небесного. Не нужны ревностные миссионеры, пламенная вера, святая церковь и — грешно вымолвить — сам бог!
Монах одно мгновение молча смотрел Гаю в глаза, потом вздрогнул, судорожно перекрестился и скороговоркой прочел молитву.
—Страшное, страшное состояние! И вот святая церковь ревностно принялась за дело искоренения зла. Необходимо было привить этим несчастным представление о своем, о личном. Нужно было приучить их произносить слово «мое». А сделать это — видит бог! — было нелегко: люди жили здесь без одежды, питались сбором плодов и охотой. Мы начали прививать им потребности в том, чего нельзя снять с дерева или добыть в лесу,— потребности в наших товарах. Мы как бы одним рывком распахнули дверь, через которую в это сонное и неподвижное прозябание вихрем ворвалась культура. Ворвалась, и все закружилось! О, да, скажу без хвастовства: теперь мы нужны здесь! Дела у нас теперь по горло, уверяю вас! А затем понадобилась физическая сила, власть, представляемая здесь полковником и консулом. Вы, мсье ван Эгмонд, тратите время на праздное раздумывание о депопуляции, а мы работаем не покладая рук! Хотите писать о своих впечатлениях — вот и напишите о нас!
Консул делал вид, что спит. Полковник переводил взгляд то на отца Доменика, то на Гая. Последний пытался задремать, но виски подожгло мозг, и, бессильно распластавшись в шезлонге, он горестно думал все о том же.
«Выгнанные из деревни люди чинили дорогу и мост... Вот женщина ползет через кусты с ребенком, завернутым в большой лист банана. Какое у нее лицо! Ах, какое лицо!.. Наша машина вдруг показалась на возделанном поле, и повторилась обычная история: те из работающих людей, кто стоит ближе, бросали мотыги и вытягивались в положение «смирно», а те, кто был подальше, бежали в кусты; я из-за кустов видел присевших за ними людей: какой ужас был написан на их лицах! Каковы же должны быть условия существования, если такой страх вызывает вид белого человека, совершенно независимо от того, кто он такой... Да и кто такой в самом деле этот белый человек в шлеме и шортах на африканской дороге? Как все это бесконечно отвратительно...
Я, слава богу, не колонизатор. То, что я еду с ними вместе, еще ничего не значит. Они — одно, я — другое. Так почему же я так страдаю?»
Дождь вдруг прекратился. Выглянуло веселое солнце. Стало легче дышать. На палубе люди сняли с голов и плеч листья, которыми они прикрывались от дождя, послышался смех. Им раздали пищу.
— Господа,— подошел к белым пассажирам капитан,— хотите ли видеть маленькое представление, гладиаторский бой, но не в римском Колизее, а в Конго? За остановку судна с четырех человек я возьму немного — четыреста французских франков. Предупреждаю — зрелище не для нервных!
— Я уже видел, это надоело,— закряхтел полковник, мельком взглянув на усыпанную крокодилами отмель.
Отец Доменик и мистер Крэги отказались.
—Ван Эгмонду обязательно нужно посмотреть. Это выглядит так по-африкански! Готовьте свой фотоаппарат, корреспондент,— добавил мистер Крэги.
Движение руля — и суденышко осторожно подошло совсем близко к берегу, прямо к песчаной косе. Капитан спустился на палубу, направился к группе сидящих на корточках носильщиков. Так как денег у негров нет и уплата штрафов невозможна, то белые судьи за все провинности приговаривали туземцев к принудительным работам, и все носильщики поэтому были осужденными.
— Ты, поднимайся! — Он ткнул кулаком по голове одного.
— Муа?
— Туа. Пошел! Живо!
Негр поднялся. Он не понял, в чем дело. Это молодой парень атлетического сложения, нечто среднее между человеком и греческим богом.
—Пошел, скот! Пошел, животное! — налетел на него капитан и свирепо толкнул к борту. Капитан поволок его за курчавые волосы, дал сильный пинок ногой, и парень полетел за борт.
— Что за черт, ведь в этом заливчике вода полна крокодилов! — вскрикнул вам Эгмонд.
— Тем лучше,— пробурчал полковник.
Бой расставил кресла вдоль борта и подал новую порцию льда, сифон газированной воды и бутылку виски. Сигареты лежали тут же на столике, под рукой.
Несколькими резкими и сильными движениями носильщик проплыл глубокое место и потом стремительно выбежал на мелководье в туче брызг и пены. Вот он на песке, целый и не¬вредимый. Минуту он тяжело дышит.
— Почему он снимает трусы?
— Чтобы быть совершенно свободным. Все зависит от совершеннейшей точности движений.
—Что зависит?
—Его жизнь и смерть.
По прибрежным кустам и деревьям ползли тонкие и гибкие лианы. Негр перекусил их и быстро свил жгут метра в полтора длиной, перекинул его на шею и осторожно пошел в воду.
На берегу спали крокодилы — носом к лесу, хвостами в воде. Они были похожи на ряд толстых бревен. При приближении человека они просыпались и нехотя, по очереди, пятились в воду. Заспавшихся носильщик будил легкими ударами в ладоши. Он выбирал. Вот небольшой молодой крокодил — бронированное чудовище метра в два длиной. Оно дремлет с раскрытым ртом: меж рядов страшных зубов бегают птички и выбирают застрявшие куски мяса.
—Этот? — спросил носильщик у капитана.
—Ладно, этот! Давай! — закричал капитан с мостика. Носильщик, шедший до сих пор размеренно и осторожно, вдруг сделал несколько быстрых шагов, подбежал к чудовищу и громко вскрикнул у самой его пасти.
С палубы было видно, как крокодил вздрогнул, испуганно открыл глаза и инстинктивно сделал движение назад, в воду. Он хотел бы удрать, как и все. Человек присел у его носа, кричал и махал руками, едва не касаясь пальцами пасти, откуда уже выпорхнули птички. Тогда, по закону джунглей, крокодил принял вызов на смертный бой. Он громко захрипел, секунду мялся на месте, а затем начал медленно выползать из воды. Человек попятился и вывел чудовище на полосу сырого песка. Потом вскрикнул и остановился на корточках, прижав локти к бокам и выставив вперед сложенные вместе ладони, которые изображали челюсти. Теперь человек по росту и по длине «пасти» соответствовал крокодилу и в понимании гадины, очевидно, являлся противником с равными возможностями для борьбы. Крик и остановка означают, что напавшая, сторона выбрала позицию, и крокодил до этого момента медленно, как загипнотизированный, шедший за человеком, тоже остановился.
Это было невероятное зрелище: обнаженный красавец и отвратительное чудовище!
Между бойцами осталось около трех метров. Вдруг крокодил шумно вздохнул, приоткрыл пасть и, тяжело ворочая когтистыми лапами, сделал шажок вперед. Негр также шумно вздохнул, приоткрыл ладони и сделал такой же шажок на подогнутых ногах.
Полупьяный капитан перегнулся через борт с потухшей сигаретой в руках; застыл с трубкой в зубах консул; замер мальчик-слуга — он опрокинул стакан на поднос, и вода капала на палубу, и этот звук в звенящей тишине казался ударами молота; часто-часто шепчет помертвевшими губами отец Доменик все одно и то же нелепое слово — «амен... амен... амен...».
Челюсти раскрыты до предела. Теперь все дело в расстоянии: крокодил нападет с расстояния, которое он инстинктивно определяет сам,— оно равно последнему шагу плюс наклону вперед всего туловища. Поймет ли негр, какой шаг чудовища предпоследний? Уловит ли медленное движение, за которым последует молниеносный рывок?
Маленькое движение...
Еще одно маленькое движение...
Еще один едва заметный шаг...
Еще...
И вдруг негр молниеносно поднимается, делает длинный шаг, одновременно выбрасывает вперед руки на всю их, недоступную для пресмыкающего длину и легко ударяет ладонями, крокодильи челюсти — верхнюю вниз, нижнюю вверх.
Крак!!
Гулко щелкнула захлопнувшаяся пасть, словно упала крышка тяжелого кованого сундука. В то же мгновение чело¬век бросился на чудовище грудью, обхватил морду и обвил ее жгутом в том месте, где челюсти сужаются и сверху напоминают гитару. Еще мгновение — и мощным толчком человек перевернул побежденного на спину. Сделал несколько быстрых движений по животу от горла к хвосту — и крокодил замер. Он лежал на спине, растопырив в воздухе лапы. Длинный бронированный хвост, легко перебивающий спинной хребет лошади, вытянулся стрелой и слегка дрожал.
А над ним стоял черный юноша, подняв обе руки в знак торжества и победы. Живой и прекрасный африканский бог, на глазах у всех голыми руками победивший дракона!
Минуту пассажиры молчали, совершенно обессилев от напряжения. Потом вытерли пот. И вдруг разразились бурей аплодисментов и приветственных криков — носильщики кричали во все горло и неистово махали руками. Долго над рекой несся гром оваций, потом все постепенно стихло, и мистер Крэги налил себе виски, добавил кусочек льда и газированную воду.
— Почему так легко захлопнулись челюсти крокодила? — спросил Гай.
— Потому, что он раскрыл их до физиологического предела и затем мышцы-раскрыватели выключились, а мышцы-закрыватели приготовились к действию,— ответил консул.— Один легкий толчок — и пасть захлопнулась!
Нет лучшего времени в Конго, чем предвечернее: дождь к этому времени всегда кончается, показывается мягкое солнце. Настает прекраснейший час настоящего отдыха после томительно жаркого мокрого дня, минуты подлинного умиротворения, когда человек может целиком отдаться созерцанию красоты. Так было и в этот вечер. Тент сняли, переменили от¬сыревшую скатерть и подали ужин. Целый день попутчики без всякого желания тянули коньяк и виски со льдом. Но вечер настал — и появился аппетит.
— Обратили внимание, как герой утреннего представления лихо расправился с бутылкой виски? — спросил отец Доменик.
— Он выпил бутылку из горлышка, не отрываясь!
— Да, молодчина! Он мне запомнится надолго! — сказал Гай.
— Если представление понравилось, то я его повторю. Но иначе,— сказал полковник.
Он схватил со стола бутылку коньяку, подошел к перилам и свесился вниз.
—Эй, вы там! Глядите — вот бутылка коньяку! Кто хочет ее выпить? А? Это будет хороший ужин!
Рабочие подняли головы.
—Ну, кто хочет выпить?
Полковник протянул руку с бутылкой. Вскочили все.
—Остановите свою калошу!— скомандовал полковник капитану. А когда пароход остановился и десяток черных мускулистых рук потянулось за бутылкой, полковник неожиданно размахнулся и бросил бутылку подальше в воду. На коричневой глади показалась бутылка и медленно поплыла вниз по течению.
Толпа вздрогнула, загудела. Негры бросились к борту, пожирая глазами заветную бутылку. Потом один из них встал на борт, перекрестился и бросился в воду. Сейчас же в коричневой мути неясно метнулось другое, длинное, мощное и удивительно проворное тело — крокодил.
Началось новое представление.
Негр быстро подплыл к бутылке и схватил ее за горлышко. Потом развернулся и поплыл к пароходу. Крокодил сделал широкий круг и занял исходные позиции для нападения. Его движения были ясно видны на зеркальной поверхности реки. Негр плыл равномерно, стараясь сохранять взятую скорость. То же сделало и животное: оно так же равномерно плыло наперерез, и с парохода уже точно угадывалось место, где противники встретятся: Крики: «Крокодил!», «Смотри влево!», «Он плывет наперерез!» — стихли. Все поняли, что негр уже оценил ситуацию и приготовился. Капли пота выступили на лбах черных и белых.
Вот негр заметно ускорил движение. То же сделало и чудовище. Место перекреста их путей осталось то же. И с бьющимися сердцами все смотрели в эту странную точку.
Человек, еле двигая рукой с драгоценной бутылкой, вдруг бешено заработал ногами. Полоски пены потянулись за его плечами. Без всякого напряжения крокодил тоже прибавил скорость, и на поверхности речной воды четко обозначилась пенистая линия, как над боевой торпедой. Точка перекреста та же.
Десять метров! У Гая перехватило дыхание.
Пять!
Три!
!!!
Зрители прикрыли глаза. В полуметре от точки пересечения пути человека и животного человек вдруг затормозил, делая отчаянные движения руками назад. Чудовище с широко раскрытой пастью, как боевая торпеда, запущенная со слепой силой, промчалась мимо, только боком и лапами задевши грудь человека. И тут же сделало отчаянный поворот... Снопы брызг летят в воздух...
Поздно!
Десяток рук уже подхватили человека. И под его поджатыми ногами чудовище проносится обратно и снова напрасно! Бешеный лязг зубов вызывает взрыв общего истерического смеха.

ЧИТАТЬ ДАЛЕЕ: "В СТАРОЙ АФРИКЕ", ГЛАВЫ 13, 14, 15.

ЧИТАТЬ РАНЕЕ: "В СТАРОЙ АФРИКЕ", ГЛАВЫ 1 - 9.